Речь шизофреника пример

Фгбну нцпз. ‹‹расстройства мышления››

Речь шизофреника пример

Разорванность мышления является, по мнению большинства исследователей, одним из наиболее типичных для шизофрении расстройств его. Есть, однако, и иная точка зрения. Так, К.

Schneider (1962) считал разорванность малодифференцированным признаком и не относил ее к симптомам I ранга при шизофрении.

Разорванность или крайне трудно дифференцируемые с ней расстройства мышления иногда обнаруживаются при органических поражениях головного мозга.

Для обозначения этого типа расстройств мышления пользуются также термином «бессвязность», однако понятие бессвязности применяется в отношении расстройств мышления другого генеза — говорят о бессвязности маниакальной, аментивной.

Поэтому предпочтительнее использовать термин «разорванность», традиционно принятый в психиатрии со времен Е. Kraepelin.

В равной мере нельзя считать удачным обозначение высокой степени разорванности термином «инкогеррентность», который, как правило, определяет состояние мышления при аменции.

Разорванность относится к наиболее выраженным расстройствам мышления при шизофрении. Клинически она проявляется в неправильном, необычно-парадоксальном сочетании представлений. Отдельные понятия вне всякой логической связи нанизываются друг на друга, мысли текут вразброд.

Разорванность мышления отражается в речи, поэтому говорят и о речевой разорванности. Разорванная речь лишена содержания, хотя вследствие сохранения грамматических связей между отдельными элементами фраз кажется внешне упорядоченной.

Поэтому разорванность определяется как семантическая диссоциация при известной сохранности синтаксической стороны речи.

Грамматический строй речи нарушается в тех случаях, когда разорванность достигает крайней степени выраженности, при этом страдает и логическое построение речи, и ее синтаксическая структура.

К. Займов (1961) писал о возможности выделения показателя степени разорванности, определяемой количеством смысловых разрывов на 100 слов.

Сохранность синтаксической формы речи не дает, однако, оснований говорить об отсутствии грамматических расстройств вообще. Страдает фонетическая сторона речи — замена звуков, появление неправильных ударений, искажение интонаций, модуляций голоса (все это нередко воспринимается как проявление манерности).

К грамматическим нарушениям речи при разорванности надо отнести и деструкцию слов, появление неологизмов. На фоне нарастающей фрагментарности речи появляются нелепые искажения обычных слов, бессмысленные словообразования, конгломераты обломков слов: «капитаран», «будздарет», «рупталь», «трамволь».

В известной мере такого рода неологизмы, чаще всего бессистемные и лишенные смыслового значения, внешне напоминают литеральные парафазии у больных с моторной и сенсорной афазией, однако существуют четкие различия, помогающие правильно квалифицировать эти речевые расстройства. Такого рода пассивные (в понимании J.

 Seglas, 1892) неологизмы отличаются большой нестойкостью, вариабельностью.

К. Kleist (1914, 1923, 1925, 1934, 1959) сближал расстройства речи при шизофрении с явлениями моторной и сенсорной афазии, а неологизмы — с парафазиями. Так, при кататонических состояниях К. Kleist чаще всего находил обеднение запаса слов, аграмматизм, характерный для лобной локализации поражения.

При параноидной шизофрении автор наблюдал преимущественно парафатические расстройства, напоминающие литеральные парафазии, проявления височного параграмматизма, патологическое словообразование, напоминающее сенсорную афазию.

Явления жаргон-афазии, наблюдающиеся при резко выраженной сенсорной афазии, он идентифицировал с шизофазией. Это, очевидно, сыграло известную роль в возникновении утверждения Ф. И. Случевского (1975) об органически-церебральном генезе шизофазии. Психоморфологические воззрения К.

 Kleist особенно отразились в попытке связать паралогию, которую он рассматривал как очаговый симптом, с поражением области коры большого мозга на стыке затылочной и височной долей слева.

Н. П. Татаренко (1938) собрала большой клинический материал о нарушении употребления и новообразованиях слов при шизофрении. Она описывает фонетическую и семантическую замену слов, сгущение и неправильное образование их, простое искажение.

Автор указывала, что существует лишь формальное сходство этих, афазиеподобных, по ее определению, расстройств речи у больных шизофренией с парафатическими и афатическими расстройствами. М. С.

 Лебединский (1938) четко разграничил с помощью клинико-психологических критериев шизофренические и афатические расстройства речи.

В отличие от литеральных парафазии расстройства речи при шизофрении не зависят от ситуации речевого общения, речь больных лишена целенаправленности.

При афазии больной стремится заменить искаженное слово правильным, своей мимикой он обращает внимание собеседника на допускаемые им в речи ошибки и трудность, невозможность для него их исправления.

Элементы афатической речи, несмотря на их дефектность, подчинены смысловой задаче, тогда как разорванная речь больного шизофренией демонстрирует преобладание формальной стороны слова, его фонетической структуры при наличии выраженной недостаточности смысловой, семантической стороны речи.

Диагностически важным является то обстоятельство, что разорванность мышления проявляется у больных даже при отсутствии собеседника, при ничем извне не вызываемой спонтанной речи (симптом монолога).

Разорванность обычно отражает остроту течения шизофренического процесса. В начале заболевания она отмечается при наличии общего психомоторного возбуждения. По мере нарастания психического дефекта разорванность также претерпевает изменения — речь становится более фрагментарной, в ней выявляются и приобретают все большее значение стереотипии.

Особенно легко разорванность выявляется в письменной речи больных. Очевидно, это объясняется тем, что письменная речь является более сложным образованием (в ее осуществлении участвует большее количество звеньев функциональной системы речи) и относительно позже приобретаемой в онтогенезе формой речевого общения.

Нередко разорванность в письме сопровождается симптомами нарушения моторного компонента письма, обращают на себя внимание витиеватая манерность почерка, склонность больного к довольно стереотипным украшениям, завитушкам, какое-то особое тонирование элементов букв.

Так, буква исполняется без нажима, тонкими линиями, а отдельные ее компоненты удваиваются параллельными линиями и т. п.

Разорванность не является стабильным симптомом. Степень ее выраженности у больного может меняться, и без лечения она может исчезать при спонтанной ремиссии.

Еще более явной стала ее обратимость в связи с применением в психиатрической практике нейролептических средств.

Курабельность разорванности под влиянием этих препаратов подтверждает мнение о том, что этот вид патологии мышления не обусловлен, как думали раньше, органически-деструктивными изменениями.

Приводим пример разорванности мышления.

«Ей-богу, убью первого озверелого бандита святого Владимира из Киевского монастыря и, ей-богу, убью озверетого бандита священника Николая из города Чебоксарского собора.

Христа ради, прекратите насмерть отравлять меня, будущего святого Василия Ананьевича Кафтанника (имя, отчество и фамилия не принадлежат больному!) со своей будущей семьей Александр, Варвара и Екатерина и четыре из детдома как Мокеев Михаил Егорович регент русского хора наизусть на четырех голосах этих вышеуказанных озверелых святых бандитов Владимира и Николая живьем сжечь миллиард святых крестов» (далее три страницы заполнены крестиками).

Здесь помимо разорванности отмечается и стереотипное повторение отдельных выражений, оборотов, представлений.

По степени выраженности разорванность также не является однородным психопатологическим феноменом. Начальные проявления разорванности мы видим в соскальзывании мысли, проявляющемся при переходах от одного представления к другому вне естественных логических связей.

При нерезкой выраженности расстройств мышления соскальзывания носят эпизодический характер и обнаруживаются на фоне формально правильных суждений.

Так, больная шизофренией в письме задает целый ряд вопросов, совершенно оторванных от реальной ситуации и резонерских по своей постановке, отражающих совершенно необъяснимый переход от одного понятия к другому:

«Кто я? Кто ты? Кто они? Кто мы? Что такое счастье? Почему растет трава? Зачем нужно солнце? Где находится луна? Почему она жидкая? Я хотела сказать — вода. Спаси меня, пожалуйста, если ты знаешь, что такое вечность. Что бы еще такое спросить?»

Крайняя степень разорванности обычно определяется как «словесный салат» («словесная окрошка»), речь при этом состоит из совершенно бессмысленного набора ничем не связанных слов и стереотипии. Неправомерно отождествление «словесной окрошки» с шизофазией.

Шизофазия — своеобразное проявление мыслительно-речевых расстройств при шизофрении, близкое к разорванности. Ее феноменологическое и клинико-нозологическое положение до сих пор остается дискуссионным. Е.

 Kraepelin (1913) считал, что шизофазия — особая форма шизофрении, при которой речевая бессвязность, разорванность и совершенно непонятная речь контрастируют с упорядоченностью, известной доступностью и относительной интеллектуальной и аффективной сохранностью больных, их несколько лучшей, чем при других формах заболевания, работоспособностью. Характерны повышенная речевая активность, «речевой напор», «наплыв слов». Еще более выражен, чем при разорванности, симптом монолога, характеризующийся поистине речевой неистощимостью и совершенным отсутствием потребности в собеседнике. Нередко монолог возникает даже без предшествующей обращенной к больному речи собеседника. Симптом монолога обычно рассматривается как проявление аутистической позиции больного шизофренией, утрачивающего всякую потребность в общении с окружающими. Ф. И. Случевский (1975) подчеркивает, что многоречивость больных шизофазией не зависит от степени общего психомоторного возбуждения. Описаны единичные случаи своеобразного проявления шизофазии только в письме (шизография). Так же, как и разорванность, шизофазия часто обнаруживается в письменной речи раньше, чем в устной.

М. О. Гуревич (1949), придерживаясь в основном концепции Е.

 Kraepelin о шизофазии как о редкой, недостаточно еще изученной форме шизофрении, в то же время отмечает возможность ее развития в хронической стадии шизофрении, когда она сменяет другие синдромы, чаще кататонические. М. Ш.

 Вроно (1959) рассматривает шизофазию как вариант течения параноидной шизофрении, тогда как разорванность, по его мнению, является признаком кататонического расстройства мышления.

Представляется наиболее аргументированной точка зрения А. С.

 Кронфельда (1940), считавшего, что разорванность и шизофазию сближает наличие так называемого динамического компонента (психомоторно-кататонических динамизмов), играющего важную роль в формировании клинической картины заболевания. Синдром шизофазии А. С.

 Кронфельд понимал как результат кататонической активности речевой моторики при шизофреническом распаде мышления. К психомоторно-кататоническим динамизмам относятся персеверации и стереотипии, шперрунги, манерность, негативизм, итерации, автоматизмы.

Однако одних психомоторно-кататонических расстройств недостаточно для возникновения синдрома шизофазии. Для этого необходимо наличие шизофренического распада мышления, включающего по А. С. Кронфельду, диссоциацию мышления, динамическое влияние шизофренического аффекта, параноидных структур.

Шизофазия редко встречается в психиатрической практике, особенно в последние годы, что можно связать с патоморфозом клинической картины заболевания вследствие широкого применения нейролептических средств. По данным Ф. И. Случевского (1975), разорванность мышления (автор пользуется термином «атактическое мышление») отмечалась у 27,5 % наблюдаемых им больных, а шизофазия — только у 4 %.

Явления соскальзывания и разорванности мышления обнаруживаются при клиническом обследовании больного и в условиях патопсихологического эксперимента. Б. В. Зейгарник (1962) указывает, что выявить соскальзывание можно лишь у сравнительно сохранных больных, когда оно еще не перекрывается более грубыми расстройствами мышления.

Патопсихологически соскальзывание определяется как временное снижение уровня мыслительной, деятельности — верно выполняя какое-либо задание, адекватно о чем-либо рассуждая, больной внезапно сбивается с правильного хода мыслей по ложной, неадекватной ассоциации, часто по «слабому», «латентному» признаку, а затем вновь способен продолжать рассуждение последовательно, но не исправляя допущенной ошибки. При этом обычно степень трудности выполняемого задания не имеет значения (В. М. Блейхер, 1965). Следует отметить, что при исследовании мышления у больных шизофренией мы сталкиваемся с неприменимостью к ним обычно складывающейся у психиатра или психолога шкалы трудности, сложности выполняемых заданий. И это естественно, так как, создавая для себя такую шкалу, мы руководствуемся главным образом трудностью этих заданий для психически здоровых и лиц, обнаруживающих интеллектуальную недостаточность различной степени. У больных шизофренией с присущими им нарушениями избирательности объектов мыслительной деятельности (признаков предметов и явлений, мнестического запаса) эти критерии оказываются совершенно иными, их нельзя анализировать как понятные.

Обнаруживаемые при психологическом исследовании у больных шизофренией соскальзывания не связаны с усталостью, не обусловлены повышенной истощаемостью. Они не поддаются коррекции в процессе исследования. Даже после объяснения, как следовало бы выполнить задание, больной по-прежнему отстаивает свое решение, приводя резонерские, паралогические мотивировки.

Разорванность мышления рассматривается как проявление патологии его целенаправленности (А. А. Перельман, 1957; Б. В. Зейгарник, 1962). Б. В.

 Зейгарник видит в разорванности крайнюю степень разноплановости, заключающейся в том, что суждения больного о каком-нибудь явлении протекают в разных плоскостях, как бы в разных руслах.

Помимо играющего важную роль в диагностике разорванности отсутствия понятных связей между отдельными элементами высказываний больного Б. В.

 Зейгарник считает значимыми такие критерии, как независимость речи больного от присутствия собеседника (уже упоминавшийся симптом монолога), отсутствие логики, невозможность обнаружить в речи больного объект мысли, незаинтересованность его во внимании собеседника. Наличием перечисленных моментов и объясняется то, что речь больного при разорванности перестает выполнять функцию общения и становится совершенно непонятной окружающим.

©2017 Все права защищены. Копирование любых материалов без письменного разрешения не допускается.

Источник: http://ncpz.ru/lib/1/book/87/chapter/8

Современная бредовая речь

Речь шизофреника пример

Сумасшедший, воображающий себя князем, отличается от настоящего тем, что первый — только князь со знаком минус, а второй — сумасшедший со знаком минус.

Если их рассматривать без знаков, то они подобны друг другу», — в свое время философски замечал Г. Лихтенберг. Афоризм cимптоматичен.

Кого считать «нормальным», а кого — «ненормальным»? Абсолютны и определяемы ли характеристики нормы и патологии в характеристике человека и как они проявляются в современной речи?

Одно из известных определений шизофрении в психологии — спутанность мышления, бред, галлюцинации, не связанные с какой-то определенной темой. Но в этом клише при известном желании можно узнать если не себя, то хотя бы соседа или родственника, политика или чиновника.

Совсем недавно мэтр психиатрии был вынужден заметить: «Нужно смиренно признать, что диагноз ставят, не зная причин болезни, и что людей не лечат, а скорее опекают» (Д.Розенхан). Приснопамятен произвол советских психиатров. Известен и курьез из американской психиатрической практики.

Профессор психологии Стэнфордского университета Давид Розенхан составил группу добровольцев (врачи-психологи, студенты, домохозяйки), которые поочередно появлялись в 12 психиатрических клиниках 5 штатов. Все члены группы были нормальными людьми и никогда в жизни не обнаруживали никаких психических расстройств.

Согласно инструкции профессора мнимые больные должны были сообщать, что иногда слышат незнакомый голос, произносящий какие-то слова. Далее, только изменив собственное имя, «безумные» добровольцы без утайки рассказывали все, что касалось их реальной жизни со всеми ее радостями и горестями. Если верить Д.

Розенхану, в рассказах не было ничего похожего на патологию. Но 11 из 12 участников «игры» были приняты в клинику с диагнозом «шизофрения». «Больные» в надежде быстро выписаться из больницы перестали говорить о «голосах».

Однако лишь через три недели после многочисленных попыток добровольцы-«шизофреники» смогли вернуться домой, а один, которого держали уже два месяца, был вынужден бежать, так как не смог убедить врачей в том, что он здоров. Секрет был разгадан сразу же лишь настоящими пациентами клиники: «Вы ведь не сумасшедший, правда»; «Вы наверняка журналист или ученый»; «Держу пари, что вы наводите справки о больнице».

Если столь велик шанс среднестатистического обывателя попасть в психиатрическую лечебницу, что же тогда есть психическое расстройство, каковы его речевые критерии?

Разрушение языка

Несмотря на порой определенную «красивость» бредовой речи, слово в речи шизофреника не выражает атрибута положения вещей. Слово шизофреника для слушателя — пустота и, следовательно, ложь.

Характер языковой способности при мыслительных (познавательных) расстройствах, в том числе шизофрении, определяется соотношением между тем смысловым полем, которое за ним стоит, и ситуацией употребления слова.

Следующие примеры из протокольных записей речи еще не свидетельствуют о патологии сознания, это пока «нестойкие» расстройства речи, смысловое поле слов сохранено.

Ответы при назывании предметов по картинкам: Что это (стакан) — «это для воды»; (окно) — «…дом… это неверно сказать»; (печка) — «… холод, надо топить…топить»; (мясо) — «это или… нет… убил лошадь, корова… будет»; (стекло) — «можно разбить».

Понятие в сознании человека не утрачено, человек отчетливо представляет себе предмет, знает, для чего он может быть использован, но не имеет его названия.

Так, один из пациентов не произносил слово «нож» отдельно, но употреблял его в зависимости от контекстного окружения, поочередно, называя нож то «карандашным точильщиком», то «очистителем яблок», то «хлебным ножом» или же «ножом-вилкой».

При затрудненной номинации «оживлялось» не само слово, а те прототипы, которые включены в конкретно-ситуативную модель.

Что происходит при собственно разрушении сознания, каковы, следовательно, зримые этапы разрушения языка?

На уровне речевой деятельности совершается переход от развернутых и усложненных высказываний к простым и сложным, а далее — к знаковым единицам (словам-предложениям), похожим на детские «эгоцентрические» слова типа «вау-вау», «дынь», «ква», «пи-пи» и т.п.

Подобное же явление наблюдается при старческом слабоумии.

При резко выраженных возрастных мыслительных расстройствах наблюдаются парафразы, когда необходимое слово заменяется словами, характеризующими свойства предметов: вместо «часы» — это временное; вместо «карандаш» — письменное; вместо «катушка» — нитки для шитья.

Каким образом человек осуществляется в мире «искаженных» отношений при шизофрении и каким образом извлекается им языковой материал из семантической памяти?

Признаки больной речи

Речь в данном случае пойдет не столько о пограничных состояниях сознания, сколько об элементарных словесных признаках психического заболевания.

Исходные предпосылки интеллекта в этой ситуации определяемы: аутическая оторванность от внешнего мира, отсутствие внутреннего единства и последовательности в психике.

Феномен отчуждения является сутью мыслительного расстройства, происходит подмена стереотипных жизненных моделей моделями деформированной реальности, как в следующем образчике бреда больного: «Кто я? Я — это я и это весь мир в то же самое время… время…

нужно остановить время… Вы не можете мне повредить… Я пустой внутри… У меня больше нет лица».

Заметим, что размытый смысл свойственен и обычной речи людей без видимых мыслительных расстройств. Показательны и любопытны в этом случае образчики из листовок нынешних казахстанских уже экс-кандидатов, избиравшихся в депутаты 15 января 2012 года:

— Алматы нуждается в нашей с вами помощи, в бережном отношении к его природе, его жителям» (Алматы имеет свою природу?);

— Именно поэтому мною будут разработаны программы для содействия решению таких точечных проблем населения и принятия мер по их осуществлению (население имеет точечные проблемы?);

— Его жизненное кредо на посту депутата — обеспечить своим избирателям достойную жизнь, предусмотренную Конституцией (хотелось бы думать, что жизнь предусмотрена все же кем-то свыше или хотя бы родителями);

— Я приложу все усилия для решения следующих проблем: сохранение гражданского мира; решение вопросов, связанных с оборудованием детских площадок в каждом дворе» (только в такой последовательности и только такое соединение);

— Мы будем продолжать курс строительства новых школьных и дошкольных учреждений, развитие дошкольного воспитания в каждом ауле нашей страны (предполагается курс на развитие дошкольного воспитания в ауле?).

— Ни в коем случае нельзя ущемлять население города непродуманными решениями, которые приняты наскоро, впопыхах или засланы сверху (кто же этот засылающий нечто зловредное?).

Все это шло с отметкой «Оплачено из государственных средств».

Из самых стандартных речевых признаков представленных примеров назовем такие: изменение отношения человека к слову; аномальная соотнесенность слова с фразой, в состав которой оно входит.

В приведенных образчиках либо отсутствует смысл для говорящей личности или же он явно не совпадает со стереотипными знаниями других.

Покажем это и на примере ассоциативных рядов, полученных от больного шизофренией и здоровых носителей языка.

Х., больной шизофренией: «Летать — возвысить себя до материального и отпустить все связи; оставить все естество; значит развитие пилотности; перемещение; отделить расстояние; полет форм».

В языковом сознании усредненного и здорового носителя языка ассоциативный ряд к этому же слову выглядит так: «Лететь — высоко, самолетом, быстро, птица, парить, небо, во сне, над землей».

Так же как и в патопсихологии, по отношению к экс-кандидатской речи можно говорить (при всем разнообразии стандартных речевых нарушений) о снижении уровня обобщения или искажении процесса обобщения.

Подобные речевые умозаключения не столь безобидны, они разлагают смысл формализмом мышления.

В речи шизофреников, так же как и в современных экс-кандидатских образчиках, преобладают случайные, несущественные признаки предметов и явлений.

Собственно, сами образцы речевого мышления больных и здоровых наглядно демонстрируют известное явление «резонерства»: слабость суждений, многоречивость, склонность к большим обобщениям по поводу незначительных объектов суждения.

«Вязкость» мышления характеризует следующий образец рассуждения шизофреника, в котором отсутствуют логические связи между предметами и явлениями и нет заинтересованности во внимании собеседника: «Почему я, вот почему мне, конечно, никто не сказал об этом, и где я не вычитал это, это и нигде не показано.

Я думаю и твердо, что это материя движения, весь земной шар.

Да, я думаю, долго я думал об этом деле, но вижу, что значит это — живая материя, она, находясь, вот значит живая материя, вот я думаю, что потом я думаю, раньше я учился, сколько я не учился, воздух — не живой, ну, кислород, водород, все мертвые вещества, а мне теперь представляется, что вся населяющая окружающую атмосферу зелень окутывает, ну, живое существо; совершенно живое существо, совершенно живое вот, и оно состоит, цветя, его представляю, как этот дым, только не сразу, как он появляется, вот как уже разошелся, чуть-чуть заметно состоит из таких мельчайших существ, просто различить, вот и они имеют страшную силу, конечно, они вселяются куда хотите, через поры любого вещества, вот все это двигает в то же время, вот я считаю, что и зарождалась то. Почему женщина, вот эта материя, по-моему, весь род на земле происходит». Порой в подобной же манере с нами говорят политики и дипломаты.

С другой стороны, быть может, действительно должно быть «право на безумие», ведь в высказываниях шизофреников очевиден определенный способ выражения своей неприспособленности к миру. Но стереотипные структуры являются конвенциональными — принятыми в данном языковом сообществе.

Из этого на первый взгляд простого заключения следует теория смысла в норме и патологии.

В речи шизофреника и иных «лиц» нарушен порядок и та предсказуемость, которые составляют привычную основу знания, поэтому фантазии и иллюзии больного стремятся установить фиктивный порядок на месте беспорядка.

Изменение круга свойств и отношений, которые используются шизофрениками, не могут квалифицироваться как ошибочные, они показывают актуализацию нестандартных признаков.

Речь в ситуации с языковой деятельностью шизофреников должна идти не о переходе мышления на допонятийный уровень, а о замене понятий комплексами, в которых нарушена дифференцировка свойств и отношений предметов.

Показательно признание самого шизофреника: «Мои мысли так расплывчаты, все так неустойчиво, для меня нет определенного, они неясны, так пропитаны чувством.

Все сливается у меня, один предмет превращается в другой, как в сновидении, я ни на чем не могу остановиться».

Вывод патопcихологов тоже прост — речевые нарушения (и соответственно мыслительные) наступают тогда, когда нарушена семантическая память.

Смысл хрупок, с более общих позиций речь шизофреника может быть обозначена как аномальный дискурс: человек говорит, сознательно «не ведая» о языковых соглашениях или оставляя их без внимания.

Толкования пословиц больными с когнитивными расстройствами:

Один в поле не воин – одному в поле скучно.

Яблоко от яблони недалеко падает – яблоко, как все в природе, подчиняется закону Ньютона о всемирном притяжении.

Не все золото, что блестит – золото является золотом среди металлических изделий, а уголь среди истопных. Нефть тоже золото, только черное.

Цыплят по осени считают – здесь зависит от многих причин. Вырастить цыплят очень трудно. В конечном результате при умелом руководстве в работе можно сохранить всех цыплят. У нас был заведующий отделом. Он брался за работу сам и проваливал ее.

Другой бы вывел участок на видное место, если бы не зазнавался. Считал, что на основе практики, значит, один может вывести этот участок. Ему указывали на то, что нужно сочетать теорию с практикой. Я думаю, что смысл пословицы именно в этом.

Определения, которые дают словам больные с когнитивными расстройствами:

Часы – механический предмет, вид предметности или объект логики.

Часы – импульс или пульс жизнедеятельности всего человечества.

Шкаф – это вещь, относящаяся к неживой природе, она имеет прикладное значение для сохранения других материальных частиц.

Шкаф – это элемент жизненных условий.

Лошадь – существо, приближенное к взаимосвязи с людьми.

Лошадь – это одушевленный предмет, нет, лучше сказать явление, помогающее человеку.

Источник: https://expert.ru/kazakhstan/2012/10/sovremennaya-bredovaya-rech/

ВашПсихолог
Добавить комментарий